“…Все мы нигилистыˮ
“…Все мы нигилистыˮ
Аннотация
Код статьи
S241377150017844-1-1
Тип публикации
Статья
Статус публикации
Опубликовано
Авторы
Кристева Юлия  
Аффилиация: Университет Парижа
Адрес: Франция, Париж
Выпуск
Страницы
11-14
Аннотация

Автор рассматривает явление нигилизма как одну из ведущих тем романов Достоевского и утверждает, что для писателя это не только и не столько общественная язва, “болезнь века&8j1;, сколько глубинный личностный изъян, встающий на пути человека к подлинным онтологическим смыслам. Такое понимание, по мнению автора, придает творчеству Достоевского новое звучание в современном контексте, представляет собой глубокий вызов европейской и глобальной, социальной и политической истории.

Ключевые слова
Достоевский, нигилизм, нигилисты, полифонический роман, “Бесы”, глобализация, тоталитаризм
Классификатор
Получено
29.12.2021
Дата публикации
29.12.2021
Всего подписок
6
Всего просмотров
6791
Оценка читателей
0.0 (0 голосов)
Цитировать Скачать pdf 100 руб. / 1.0 SU

Для скачивания PDF необходимо авторизоваться

Полная версия доступна только подписчикам
Подпишитесь прямо сейчас
Подписка и дополнительные сервисы только на эту статью
Подписка и дополнительные сервисы на весь выпуск
Подписка и дополнительные сервисы на все выпуски за 2021 год
1 Событие, которое сегодня собрало нас вместе, бросает двойной вызов глобализированной современности. Вызов, потому что благодаря своей необычайной способности к “проникновениюˮ Достоевский принимает на себя участь пророка нашей современности. Современности, в которой “всё дозволеноˮ: нигилизм и священные войны, фемицид и педофилия. Вызов прежде всего потому, что эти “откровенияˮ возможны только через чтение, безусловной ценности которого в наши дни угрожает оцифрованное и вирусное человечество. Поэтому одна из задач гуманитария сегодня – пробудить цивилизацию от цифрового сна, по-новому “оплодотворитьˮ ее, вернув к книге. И я благодарна юбилейным торжествам за предоставленную мне возможность сформулировать свой вариант прочтения текстов русского пророка вокруг такой актуальной темы, как нигилизм.
2 Уникальный опыт чтения призывает человека обратиться к цивилизационной памяти, стираемой ускоренными темпами цифрового развития. Таким опытом представляется и феномен “русского людоедаˮ – исследователя закоулков европейской души, явившего миру целую галерею художественных образов, поглощающих демонов этой души.
3 “[...] Везде-то и во всем я до последнего предела дохож, всю жизнь за черту переходилˮ, – писал Достоевский поэту А. Майкову (1867) [1, c. 207].Его творчество, наполненное жизнеутверждающей искренностью вплоть до самой смерти, выводит современного человека, поглощенного сетью Интернет, из киберпространства и предлагает ему сосредоточиться на внутреннем опыте, который я считаю своего рода интимным иммунитетом. Можно сказать, что чтение Достоевского создаёт психические и культурные контрфорсы, необходимые для борьбы человечества за жизнь.
4 Люблю ли я Достоевского? Могу ли назвать его “писателем моей жизни”? Пожалуй, это слишком ограниченные формулировки, чтобы описать всепоглощающее ощущение обновления, которое вызывают во мне его книги; вокальный диапазон этого вихревого смысла, действия, предпринятого над воплощением Слова с большой буквы, которым является для него человеческая природа, – Слова, которое способно ранить, надоесть или превзойти нас, читателей. Неоднократно мне хотелось откреститься от Достоевского и больше никогда к нему не возвращаться, пока мне в руки не попал гениальный перевод Фёдора Михайловича на французский язык Андре Марковича.
5 В своей книге “Достоевский перед лицом смерти, или призрачный пол языкаˮ [2] я показываю нового, современного Достоевского через язык его произведений. Творец и его наследие вступают в третье тысячелетие, где наконец-то “всё дозволеноˮ. Поколение интернет-пользователей, опираясь на субъективность опыта и невиданное доселе ощущение свободы, уже не страшится ни перейти границы дозволенного, ни, по словам самого Достоевского, “доходить до последнего пределаˮ.
6 Я сопровождаю писателя на эшафот, когда его приговаривают к смерти за “революционные идеиˮ. Я следую за ним на каторгу в Сибирь, откуда берут начало многие его метаморфозы. “Дитя неверия и сомненияˮ, которым он останется до конца жизни, до “гробовой крышкиˮ [3, с. 176], обнаружит и воссоздаст “народного Христаˮ, который не покинет “нового рассказчикаˮ в “Записках из Мёртвого домаˮ (1860 – 1862) и “Записках из подпольяˮ (1864 – 1865). Ученик каторжан, Достоевский-пророк предвидел возникновение тюремной матрицы тоталитарной вселенной, которая проявила себя с невиданным размахом в эпоху Холокоста и ГУЛАГа и продолжает существовать в современном мире в виде цифровой тюрьмы.
7 Чтобы противостоять нигилизму и его двойнику – крайнему консерватизму, которые гангреной разъедают мир без Бога и мир с Богом, Достоевский делает новую ставку на силу Слова и силу повествования – «полифонического романа» (Бахтин). Он сотворил это, ведомый православной верой в воплощённое Слово. Романы его – «христоподобны» [christiques], его вера – романистична [romanesque]. Достоевский освободил сферу чувствительного от объективации и интеллектуальности, в которых господствует западное христианство, и именно сила православия приводит романиста в самой сердцевине разрушительного пафоса, скажем – пафоса того же нигилизма, которому расколотые демократии Запада тщатся ответить.
8 “Нигилизм явился у нас потому, что мы все нигилисты. Нас только испугала новая, оригинальная форма его проявления. (Все до единого Федоры Павловичи.)ˮ, – писал Достоевский в “предсмертнойˮ тетради [4, c. 54]. “Комический был переполох и заботы мудрецов наших отыскать: откуда взялись нигилисты? Да они ниоткуда и не взялись, а все были с нами, в нас и при насˮ (“Бесыˮ)” [там же].
9 Остановимся на этих цитатах. Кто такие “мыˮ? “Мыˮ – русские, раздираемые между Европой и Азией, которые притягивают и отталкивают друг друга, очарованные и озадаченные привычками и обычаями противоположной стороны. “Мыˮ – православные, готовые отдаться пафосу стихии, жестокому надрыву страстей и жалостливому почитанию икон,настоящие деревенские нигилистыˮ (“Власˮ, “Дневник писателя”, 1873 [5, с. 31 – 41]), до крайности возвышенные и оставляющие позади скучных доктринеров, преданных схоластическим радостям рассудка.
10 “Мыˮ – Федор Михайлович, у которого вызывали тошноту социалисты-позитивисты, «убежденные, что на “табула расаˮ они сразу же построят рай». “Мыˮ бывший фурьерист, переживший смертный приговор и эшафот, который не испытывал недостатка в сочувствии к нигилистам: разве он не считал себя бывшим нечаевцем? (“Дневник писателя”, 1873).
11 “Мы” – не “пассивныеˮ ли это нигилисты, в которых отказ верить или неспособность к пониманию священного порождает безразличие, убежденность в утилитарности мира, его основанности на биологическом материализме и рациональном эгоизме? Или, быть может,“активныеˮ вроде обыкновенного убийцы, который в грезах видит себя Наполеоном, а оказывается лишь Раскольниковым (от слова “раскол” – между старообрядчеством и официальной Православной Церковью, но не стоит ли за ним и великая схизма между католичеством и православием)? Или вроде кого-нибудь из тех “наших”, членов “тайного общества революционных поджигателей, мятежниковˮ, не устоявших перед чарами Петра Верховенского или соблазненных теориями зловещего Шигалёва, вспоминающих о Парижской коммуне и ее сторонниках, сжигающих Тюильри, которых русская печать именовала “петролейщикамиˮ?
12 Разрушение демократии под воздействием тоталитаризма, коричневая или красная чума, а также самые разные ультралиберальные искажения, глобализированная автоматизация умов или того, что от них осталось, все это наследие трагикомической, доленинской программы Шигалёва. Степан Трофимович Верховенский приписывает “шигалевщинеˮ “глубинуˮ грядущего общества потребления: “Шекспир или сапоги, Рафаэль или петролей?ˮ (“Бесыˮ, 1872). Эти слова звучат в настоящем времени.
13 Раскольников, Ставрогин, Кириллов, Верховенский, Иван Карамазов... Великие герои Достоевского нигилисты, атеисты, неверящие в Бога, но своим протестом утверждающие свою веру в Него. “Ты поклоняешься Святому Духу, сам того не знаяˮ, говорит Тихон, слушая исповедь Ставрогина (“Бесыˮ). Кириллов совершает самоубийство “чтобы быть свободнымˮ и “одинокимˮ, но кричит: “Свобода, равенство, братство или смерть!ˮ [6, с. 473]. Для Петра Верховенского очевидно, что этот “гражданин мираˮ “верит в Богаˮ, “даже хуже, чем папа римскийˮ.
14 Православная Россия могла бы не быть колыбелью нигилизма, если бы тезис Достоевкого о том, что “все мы нигилистыˮ, не касался бы нас и в более глубоком и универсальном смысле “всех насˮ – красноречивого человечества, “соучастникаˮ небытия и нигилизма. С каких пор? С начала эпохи безудержного либерализма, колониализма, периода активного развития технологий? Или с начала “истории метафизикиˮ, которая “защищает нигилизм внутри себяˮ? Сегодня письмо Достоевского представляет собой глубокий вызов социальной и политической, европейской и всеобщей истории.
15 Романы Достоевского это романы мысли, которые возвышают словесное выражение до предельной многогранности. Нет другого способа (говорит писатель по существу), кроме полифонии текста, чтобы проникнуть в “подпольеˮ нигилизма. Только таким образом можно передать то загадочное наслаждение, которое испытывает Достоевский и которое позволяет нам оставить нигилизм за спиной.
16 Я уже предвижу вопрос: какое отношение имеет современный интернет-пользователь к этим сумасшедшим нигилистам, Раскольникову и Ставрогину; к святому князю Мышкину с его двойником, разъяренным Рогожиным; к четырем братьям Карамазовым? Но и в наши дни самым радикальным злом из всех мыслимых преступлений остается сексуальное насилие и убийство ребенка: сон Свидригайлова, исповедь Ставрогина – оно преследует самого Достоевского... Между жестокостью и милостью нет иного прощения за преступления, кроме бесконечного его описания.
17 Поэтому открывайте книги Достоевского и вслушивайтесь. Когда же наконец будет “все дозволеноˮ и у вас не останется больше ни скорби и страданий – лишь тревожность, не останется желаний – лишь потребительская лихорадка, не останется удовольствий – лишь быстрое облегчение от множества приложений, а вместо друзей – френды и лайки, когда вы потеряете способность выражаться в почти прустианских фразах “одержимых” Достоевского, но станете опустошать себя в обуянности кликами и селфи? Что ж, вы входите в резонанс с изнурительными полифониями “святого Досто”, который уже предсказал потоки смс, твитов и Instagram, порнографию, протестные движения против педофилии, флешмобы типа #MeToo и нигилистические войны – под видом войн “священных”.
18 Является ли Достоевский нашим современником? Ни больше ни меньше, чем фуга для струнного квартета и симфония с хором Бетховена. Или наследие Шекспира. Или “Комедия” Данте. Дерзкие вызовы в эпоху безвременья.
19 Переведенный, наверно, на все возможные языки (существуют 16 вариантов перевода “Преступления и наказанияˮ только на китайский!), “русский гигантˮ призывает нас к переосмыслению романа, философии и свободомыслия в Европе и во всем мире.

Библиография

1. Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений в 30 томах. Т. 28. Кн. 2. Л.: Наука, 1985.

2. Kristeva, Julia. Dostoïevski face à la mort ou le sexe hanté du langage. Paris, Fayard, 2021. 408 p.

3. Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений в 30 томах. Т. 28. Кн. 1. Л.: Наука, 1985.

4. Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений в 30 томах. Т. 27. Л.: Наука, 1984.

5. Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений в 30 томах. Т. 21. Л.: Наука, 1980.

6. Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений в 30 томах. Т. 10. Л.: Наука, 1974.

Комментарии

Сообщения не найдены

Написать отзыв
Перевести