“…We are Nihilists, All of Us”
Table of contents
Share
QR
Metrics
“…We are Nihilists, All of Us”
Annotation
PII
S241377150017844-1-1
Publication type
Article
Status
Published
Authors
Julia Kristeva 
Affiliation: Paris Diderot University
Address: France, Paris
Pages
11-14
Abstract

The speaker views nihilism as an overriding characteristic of Dostoevsky’s novels and suggests that, for Dostoevsky, nihilism is a deep personal ail holding a human being back from perceiving deep ontological truths, rather than a social ulcer or “a malady of the age”. From this angle, Dostoevsky might receive quite a new reading, challenging the European and global takes on social and political history.

Keywords
Dostoevsky, nihilism, nihilists, polyphonic novel, “The Devils”, globalization, totalitarianism
Received
29.12.2021
Date of publication
29.12.2021
Number of purchasers
0
Views
313
Readers community rating
0.0 (0 votes)
Cite Download pdf 100 RUB / 1.0 SU

To download PDF you should sign in

Full text is available to subscribers only
Subscribe right now
Only article and additional services
Whole issue and additional services
All issues and additional services for 2021
1 Событие, которое сегодня собрало нас вместе, бросает двойной вызов глобализированной современности. Вызов, потому что благодаря своей необычайной способности к “проникновениюˮ Достоевский принимает на себя участь пророка нашей современности. Современности, в которой “всё дозволеноˮ: нигилизм и священные войны, фемицид и педофилия. Вызов прежде всего потому, что эти “откровенияˮ возможны только через чтение, безусловной ценности которого в наши дни угрожает оцифрованное и вирусное человечество. Поэтому одна из задач гуманитария сегодня – пробудить цивилизацию от цифрового сна, по-новому “оплодотворитьˮ ее, вернув к книге. И я благодарна юбилейным торжествам за предоставленную мне возможность сформулировать свой вариант прочтения текстов русского пророка вокруг такой актуальной темы, как нигилизм.
2 Уникальный опыт чтения призывает человека обратиться к цивилизационной памяти, стираемой ускоренными темпами цифрового развития. Таким опытом представляется и феномен “русского людоедаˮ – исследователя закоулков европейской души, явившего миру целую галерею художественных образов, поглощающих демонов этой души.
3 “[...] Везде-то и во всем я до последнего предела дохож, всю жизнь за черту переходилˮ, – писал Достоевский поэту А. Майкову (1867) [1, c. 207].Его творчество, наполненное жизнеутверждающей искренностью вплоть до самой смерти, выводит современного человека, поглощенного сетью Интернет, из киберпространства и предлагает ему сосредоточиться на внутреннем опыте, который я считаю своего рода интимным иммунитетом. Можно сказать, что чтение Достоевского создаёт психические и культурные контрфорсы, необходимые для борьбы человечества за жизнь.
4 Люблю ли я Достоевского? Могу ли назвать его “писателем моей жизни”? Пожалуй, это слишком ограниченные формулировки, чтобы описать всепоглощающее ощущение обновления, которое вызывают во мне его книги; вокальный диапазон этого вихревого смысла, действия, предпринятого над воплощением Слова с большой буквы, которым является для него человеческая природа, – Слова, которое способно ранить, надоесть или превзойти нас, читателей. Неоднократно мне хотелось откреститься от Достоевского и больше никогда к нему не возвращаться, пока мне в руки не попал гениальный перевод Фёдора Михайловича на французский язык Андре Марковича.
5 В своей книге “Достоевский перед лицом смерти, или призрачный пол языкаˮ [2] я показываю нового, современного Достоевского через язык его произведений. Творец и его наследие вступают в третье тысячелетие, где наконец-то “всё дозволеноˮ. Поколение интернет-пользователей, опираясь на субъективность опыта и невиданное доселе ощущение свободы, уже не страшится ни перейти границы дозволенного, ни, по словам самого Достоевского, “доходить до последнего пределаˮ.
6 Я сопровождаю писателя на эшафот, когда его приговаривают к смерти за “революционные идеиˮ. Я следую за ним на каторгу в Сибирь, откуда берут начало многие его метаморфозы. “Дитя неверия и сомненияˮ, которым он останется до конца жизни, до “гробовой крышкиˮ [3, с. 176], обнаружит и воссоздаст “народного Христаˮ, который не покинет “нового рассказчикаˮ в “Записках из Мёртвого домаˮ (1860 – 1862) и “Записках из подпольяˮ (1864 – 1865). Ученик каторжан, Достоевский-пророк предвидел возникновение тюремной матрицы тоталитарной вселенной, которая проявила себя с невиданным размахом в эпоху Холокоста и ГУЛАГа и продолжает существовать в современном мире в виде цифровой тюрьмы.
7 Чтобы противостоять нигилизму и его двойнику – крайнему консерватизму, которые гангреной разъедают мир без Бога и мир с Богом, Достоевский делает новую ставку на силу Слова и силу повествования – «полифонического романа» (Бахтин). Он сотворил это, ведомый православной верой в воплощённое Слово. Романы его – «христоподобны» [christiques], его вера – романистична [romanesque]. Достоевский освободил сферу чувствительного от объективации и интеллектуальности, в которых господствует западное христианство, и именно сила православия приводит романиста в самой сердцевине разрушительного пафоса, скажем – пафоса того же нигилизма, которому расколотые демократии Запада тщатся ответить.
8 “Нигилизм явился у нас потому, что мы все нигилисты. Нас только испугала новая, оригинальная форма его проявления. (Все до единого Федоры Павловичи.)ˮ, – писал Достоевский в “предсмертнойˮ тетради [4, c. 54]. “Комический был переполох и заботы мудрецов наших отыскать: откуда взялись нигилисты? Да они ниоткуда и не взялись, а все были с нами, в нас и при насˮ (“Бесыˮ)” [там же].
9 Остановимся на этих цитатах. Кто такие “мыˮ? “Мыˮ – русские, раздираемые между Европой и Азией, которые притягивают и отталкивают друг друга, очарованные и озадаченные привычками и обычаями противоположной стороны. “Мыˮ – православные, готовые отдаться пафосу стихии, жестокому надрыву страстей и жалостливому почитанию икон,настоящие деревенские нигилистыˮ (“Власˮ, “Дневник писателя”, 1873 [5, с. 31 – 41]), до крайности возвышенные и оставляющие позади скучных доктринеров, преданных схоластическим радостям рассудка.
10 “Мыˮ – Федор Михайлович, у которого вызывали тошноту социалисты-позитивисты, «убежденные, что на “табула расаˮ они сразу же построят рай». “Мыˮ бывший фурьерист, переживший смертный приговор и эшафот, который не испытывал недостатка в сочувствии к нигилистам: разве он не считал себя бывшим нечаевцем? (“Дневник писателя”, 1873).
11 “Мы” – не “пассивныеˮ ли это нигилисты, в которых отказ верить или неспособность к пониманию священного порождает безразличие, убежденность в утилитарности мира, его основанности на биологическом материализме и рациональном эгоизме? Или, быть может,“активныеˮ вроде обыкновенного убийцы, который в грезах видит себя Наполеоном, а оказывается лишь Раскольниковым (от слова “раскол” – между старообрядчеством и официальной Православной Церковью, но не стоит ли за ним и великая схизма между католичеством и православием)? Или вроде кого-нибудь из тех “наших”, членов “тайного общества революционных поджигателей, мятежниковˮ, не устоявших перед чарами Петра Верховенского или соблазненных теориями зловещего Шигалёва, вспоминающих о Парижской коммуне и ее сторонниках, сжигающих Тюильри, которых русская печать именовала “петролейщикамиˮ?
12 Разрушение демократии под воздействием тоталитаризма, коричневая или красная чума, а также самые разные ультралиберальные искажения, глобализированная автоматизация умов или того, что от них осталось, все это наследие трагикомической, доленинской программы Шигалёва. Степан Трофимович Верховенский приписывает “шигалевщинеˮ “глубинуˮ грядущего общества потребления: “Шекспир или сапоги, Рафаэль или петролей?ˮ (“Бесыˮ, 1872). Эти слова звучат в настоящем времени.
13 Раскольников, Ставрогин, Кириллов, Верховенский, Иван Карамазов... Великие герои Достоевского нигилисты, атеисты, неверящие в Бога, но своим протестом утверждающие свою веру в Него. “Ты поклоняешься Святому Духу, сам того не знаяˮ, говорит Тихон, слушая исповедь Ставрогина (“Бесыˮ). Кириллов совершает самоубийство “чтобы быть свободнымˮ и “одинокимˮ, но кричит: “Свобода, равенство, братство или смерть!ˮ [6, с. 473]. Для Петра Верховенского очевидно, что этот “гражданин мираˮ “верит в Богаˮ, “даже хуже, чем папа римскийˮ.
14 Православная Россия могла бы не быть колыбелью нигилизма, если бы тезис Достоевкого о том, что “все мы нигилистыˮ, не касался бы нас и в более глубоком и универсальном смысле “всех насˮ – красноречивого человечества, “соучастникаˮ небытия и нигилизма. С каких пор? С начала эпохи безудержного либерализма, колониализма, периода активного развития технологий? Или с начала “истории метафизикиˮ, которая “защищает нигилизм внутри себяˮ? Сегодня письмо Достоевского представляет собой глубокий вызов социальной и политической, европейской и всеобщей истории.
15 Романы Достоевского это романы мысли, которые возвышают словесное выражение до предельной многогранности. Нет другого способа (говорит писатель по существу), кроме полифонии текста, чтобы проникнуть в “подпольеˮ нигилизма. Только таким образом можно передать то загадочное наслаждение, которое испытывает Достоевский и которое позволяет нам оставить нигилизм за спиной.
16 Я уже предвижу вопрос: какое отношение имеет современный интернет-пользователь к этим сумасшедшим нигилистам, Раскольникову и Ставрогину; к святому князю Мышкину с его двойником, разъяренным Рогожиным; к четырем братьям Карамазовым? Но и в наши дни самым радикальным злом из всех мыслимых преступлений остается сексуальное насилие и убийство ребенка: сон Свидригайлова, исповедь Ставрогина – оно преследует самого Достоевского... Между жестокостью и милостью нет иного прощения за преступления, кроме бесконечного его описания.
17 Поэтому открывайте книги Достоевского и вслушивайтесь. Когда же наконец будет “все дозволеноˮ и у вас не останется больше ни скорби и страданий – лишь тревожность, не останется желаний – лишь потребительская лихорадка, не останется удовольствий – лишь быстрое облегчение от множества приложений, а вместо друзей – френды и лайки, когда вы потеряете способность выражаться в почти прустианских фразах “одержимых” Достоевского, но станете опустошать себя в обуянности кликами и селфи? Что ж, вы входите в резонанс с изнурительными полифониями “святого Досто”, который уже предсказал потоки смс, твитов и Instagram, порнографию, протестные движения против педофилии, флешмобы типа #MeToo и нигилистические войны – под видом войн “священных”.
18 Является ли Достоевский нашим современником? Ни больше ни меньше, чем фуга для струнного квартета и симфония с хором Бетховена. Или наследие Шекспира. Или “Комедия” Данте. Дерзкие вызовы в эпоху безвременья.
19 Переведенный, наверно, на все возможные языки (существуют 16 вариантов перевода “Преступления и наказанияˮ только на китайский!), “русский гигантˮ призывает нас к переосмыслению романа, философии и свободомыслия в Европе и во всем мире.

References

1. Dostoevskiy, F.M. Pisma. 118. A.N. Majkovu. 16 (28) avgusta 1867. Zheneva [Letters. 118. To A.N. Majkov. August 16 (28), 1867. Genève]. Dostoevskiy, F.M. Sobranie sochinenij v 15 tomah [Collected Works in 15 Vols.]. St. Petersburg, Nauka Publ., 1996. Vol. 15, p. 314. (In Russ.)

2. Kristeva, Julia. Dostoïevski face à la mort ou le sexe hanté du langage. Paris, Fayard, 2021. 408 p. (In French)

3. Dostoevskiy, F.M. Pisma. 39. N.D. Fonvizinoj. Konec yanvarya – 20-e chisla fevralya 1854. Omsk [Letters. 118. To N.D. Fonvizina. The End of January – the 20th of February, 1854. Omsk]. Dostoevskiy, F.M. Sobranie sochinenij v 15 tomah [Collected Works in 15 Vols.]. St. Petersburg, Nauka Publ., 1996. Vol. 15, p. 96. (In Russ.)

4. Biografiya, pisma i zametki iz zapisnoj knizhki [Biography, Letters and Notews from the Notebook]. Dostoevskiy, F.M. PSS. T. 1 [Complete Works. Vol. 1]. St. Petersburg, 1883, p. 370 (The 2-nd Pagination). (In Russ.)

Comments

No posts found

Write a review
Translate