Мережковский и Байрон
Мережковский и Байрон
Аннотация
Код статьи
S160578800020754-5-1
Тип публикации
Статья
Статус публикации
Опубликовано
Авторы
Шишкова Ирина Алексеевна 
Аффилиация: Литературный институт имени А.М. Горького
Адрес: Россия, 123104, Москва, Тверской бульвар, 25
Кешокова Елена Алимовна
Аффилиация: Литературный институт имени А.М. Горького
Адрес: Россия, 123104, Москва, Тверской бульвар, 25
Выпуск
Страницы
18-23
Аннотация

В очерках Дмитрия Сергеевича Мережковского имя лорда Байрона нередко упоминается в одном ряду с мировыми классиками. Для русского писателя английский поэт стал “вечным спутником&8j1;, оказавшим глубокое влияние на его творчество. В статье исследуется образ Байрона, яркими штрихами запечатленный в книгах “Вечные спутники&8j1;, “Л. Толстой и Достоевский&8j1;, “Было и будет: Дневник: 1910– 1914&8j1;. Байрон интересовал Мережковского как тип художника, великий мастер слова, поэт будущего. Мережковскому удалось детально проанализировать его жизнь и творчество, уделив внимание таким проблемам и темам, как Байрон и Наполеон, “сверхчеловеческое&8j1;, религиозность поэта, появление в литературе нового героя, так называемый эгоизм гения, его вольнолюбивый революционный дух. В работе приводятся размышления Мережковского по поводу внутреннего “демонизма&8j1; Байрона и внешнего, поверхностного. Осмысливаются “терзания&8j1; Байрона, связанные с призванием сочинителя и политика в широком смысле слова. Рассматривается и “свой путь&8j1; А.С. Пушкина, преодолевшего в собственных произведениях, по мнению Мережковского, мрачный настрой английского поэта, а также обсуждается воздействие поэзии Байрона на плеяду авторов, “заразившихся&8j1; его либеральными идеями. В заключение делается вывод о том, что Байрон жертвовал собой не напрасно, и эпитафией на его могиле, по мысли Мережковского, могли бы стать слова “будет радость&8j1;.

Ключевые слова
Дмитрий Сергеевич Мережковский, лорд Байрон, Наполеон, вольнолюбивый дух, “сверхчеловеческоеˮ, новый герой, Александр Сергеевич Пушкин
Классификатор
Получено
23.06.2022
Дата публикации
23.06.2022
Всего подписок
0
Всего просмотров
332
Оценка читателей
0.0 (0 голосов)
Цитировать Скачать pdf 100 руб. / 1.0 SU

Для скачивания PDF необходимо авторизоваться

Полная версия доступна только подписчикам
Подпишитесь прямо сейчас
Подписка и дополнительные сервисы только на эту статью
Подписка и дополнительные сервисы на весь выпуск
Подписка и дополнительные сервисы на все выпуски за 2022 год
1 Дмитрий Сергеевич Мережковский (1865–1941) высоко ценил талант лорда Байрона (1788–1824), неоднократно обращаясь к его образу в книгах “Вечные спутникиˮ (1896), “Было и будет: Дневник: 1910–1914ˮ (1915), “Л. Толстой и Достоевскийˮ (1902).
2 Замечательный по исповедальной интонации и многоаспектному освещению историко-литературоведческих проблем труд писателя и философа “Вечные спутникиˮ в свое время был недооценен критиками, но очень тепло принят читателями. В нем Мережковский рассказывал о тех авторах, чьи произведения на протяжении многих лет волновали его воображение. Как справедливо замечает А. Пайман, эта книга значительно повлияла на воспитание молодежи в “любви к искусству как вневременному и непреходящемуˮ [1, c. 37]. В этой связи нельзя не вспомнить слова Д.С. Лихачева о предназначении литературы, призванной стать “совестью общества, его душойˮ [2, с. 140], и, безусловно, поэзия Байрона пробуждала у современников и потомков не только жажду борьбы, но и “чувства добрыеˮ. Возможно, по мнению Пайман, в мысленных встречах с Байроном, как и другими вечными спутниками, Мережковский “усматривал исцеление от одиночества и залог общности внутренней жизни всех людей, общности веры и страданий всех временˮ [1, с. 37].
3 Хотя в “Вечных спутникахˮ нет очерка, посвященного английскому гению, при анализе произведений тех, кто был дорог Мережковскому, его имя нередко стоит в одном ряду с Шекспиром, Гёте, Шелли, Лермонтовым, Достоевским и др. Об интересе к Байрону свидетельствует и претекст известной парижской “Автобиографической заметкиˮ (1900), в которой имя мятежного лорда упоминается вместе с авторами, имевшими для Мережковского первостепенное значение [3, с.203].
4 В предисловии к “Вечным спутникамˮ, объясняя свое желание рассказать о любимых классиках, Мережковский пишет о том, что хотел “показать живую душу писателя – своеобразную, единственную, никогда более не повторявшуюся форму бытия; затем изобразить действие этой души – иногда более близкой, чем те, среди кого мы живемˮ [4, с. 5]. Эти слова можно с полным правом отнести и к Байрону.
5 По мнению Е.А. Андрущенко, в созданной Мережковским версии жанра литературного портрета и биографии можно заметить два источника: «произведения писателя и научные труды или воспоминания о нем. сам портретируемый (“тезисˮ) противопоставлен “антитезисуˮ (Пушкин – Лермонтов, Достоевский – Л. Толстой, Достоевский – Белинский, Л. Толстой – Тургенев и пр.) » [5]. Исходя из многочисленных ссылок на творчество Байрона на страницах “Вечных спутниковˮ, можно предположить, что писатель не переставал думать о непокорном лорде и так же, как и в творчестве других авторов, пытался разглядеть в его поэзии “неожиданное в знакомом, свое в чужом, новое в старомˮ [4, с. 5]. При этом, по воспоминаниям Брюсова, Мережковский мог выразить и свое приятие, и недовольство какой-либо стороной жизни своего героя искренне, “от чистого сердцаˮ [1, c. 83].
6 В “Вечных спутникахˮ английский поэт яркими штрихами представлен в “антитезисахˮ, сопутствующих анализируемым литераторам: Сервантесу, Флоберу, Ибсену, Гончарову, Достоевскому и Пушкину. В Байроне, как в Лермонтове и Достоевском, Мережковский видел бунтарский тип художника с чертами “сверхчеловекаˮ, обладавшего “правом на голосˮ [6, с. 479], с судьбой, не позволившей ему “почить на лаврахˮ. Такие мастера слова, по убеждению писателя, “негодуют и умирают, непримиренныеˮ [4, с. 207].
7 В своих дневниках “Было и будетˮ (1915) Мережковский сравнивал Байрона с одной из вершин грандиозного горного хребта: “Наполеон, Гёте, Байрон, Лермонтов – от нас уже далеко эти вершины; . И вот опять встают вершины вечные – вечные спутникиˮ [7, c. 71-72]. Бунтарь и “певец свободыˮ был близок русскому писателю: “Если наше вечное в Гёте, то настоящее и будущее в Байроне. А нет иных путей к вечному, как через настоящее и будущееˮ [7, с. 72].
8 Несомненно, гений Байрона вызывал в Мережковском противоречивые чувства: «“демон иронии”, “демон превратности”, заставляет человека говорить и делать не то, что он хочет: ; хочет любить, а ненавидит; хочет плакать, а смеется» [7, с. 79]. Отвечая на негодование современников по поводу эгоизма Байрона, Мережковский подчеркивал, что этот его недостаток – «“нечто высшее ˮ – эгоизм какого-то особого (выделение Мережковского. – И.Ш., Е.К.) порядка» [8, с. 232].
9 Вероятно, непредсказуемые проявления темперамента поэта можно было бы сравнить с миром природы, “живым и близким сердцуˮ непокорных сочинителей, какими были Шекспир, Гёте и Шелли [4, с. 90]. Этот мир оставался свободным от “лицемерия, лжи и условностей культурыˮ [4, с. 27], и гордый лорд-изгнанник, как и Лермонтов, общаясь с природными стихиями, находил в них поддержку и был полон “молитвенного экстазаˮ [4, с. 90]. По мнению Мережковского, в произведениях Байрона природа представала в первозданном виде, когда ее не касалась рука человека, и ничто не могло испортить “первобытный пейзажˮ [4, с. 196]. Писатель подчеркивал, что даже в несколько театрализованных сценах своих поэм, “Лареˮ, “Корсареˮ, “Абидосской невестеˮ, Байрону удавалось описать “настоящее небо с грозой, и сквозь лохмотья разорванных полотен – настоящие молнииˮ [7, с. 90].
10 В “Вечных спутникахˮ Байрон нередко сравнивается с Наполеоном. Рассуждая о двух типах героев, писатель говорит о поэте как о герое “созерцанияˮ, в отличие от Наполеона, “героя действияˮ – оба рождены свободными и не пытаются изменить или подчинить себе природу. Думается, трудно представить себе Байрона лишь “героем созерцанияˮ. Вряд ли подобный персонаж, “диавол холодный и бесчувственныйˮ был бы готов, по словам самого Мережковского, вступиться за угнетенные народы Италии, Испании, Греции, “за все человечествоˮ [7, с. 88].
11 Как отмечает Е.А. Андрущенко, сравнивая Наполеона с Байроном и Лермонтовым, Мережковский говорит лишь о сходстве их судеб, родстве душ и близости идей [9, с. 516]. Однако нельзя не вспомнить и о том, что в период своих побед, как отмечается в книге “Л. Толстой и Достоевскийˮ, Наполеон казался Байрону, так же как Пушкину и Лермонтову, «помазанником , если не Бога (уже и теперь с большой) – то “богаˮ (пока все еще с маленькой буквы)» [8, с. 237]. Да и сам Мережковский, как заметил Ю. Терапиано, в своем прошлом увлекался Наполеоном, видя в нем «“атланта с двумя душами – ночной и
12 дневной”, Промыслом соединенного с судьбами России» [10 c.31]. Мережковский задается вопросом, как Байрон и Лермонтов могли поверить Наполеону и считать его своим героем, “который обессмыслил, обезглавил величайшую попытку человеческого освобождения – Революциюˮ [8, c. 256].
13 Е.А. Андрущенко как в беллетристике, так и в драматургии Мережковского, видит его приверженность к идее Третьего Завета [11]. В этой связи нельзя не вспомнить о том, что природа “сверхчеловеческогоˮ постоянно занимает мысли писателя. Так, С.Б. Королева отмечает, что для Мережковского байроновский Каин ассоциируется c “рядом явлений величия человеческого духаˮ [12], однако вряд ли поспоришь с тем, что его “сверхчеловеческоеˮ вступает в конфликт с человеческим и наносит всем непоправимый вред.
14 Возможно, из-за того, что писатель постоянно находился в поиске разгадки признаков “сверхчеловеческогоˮ, ему было необходимо установить, как оно связано «с обычным человеческим и “среднечеловеческим”, как маскирует свое “не-человеческое”» [8, c. 505]. Можно предположить, что интерес к религиозности Байрона был продиктован увлеченностью Мережковского, по мнению В.В. Полонского, темой “всемирно-исторической борьбы между христианством и язычеством, Богочеловеком и человекобогомˮ [3, с. 204], а также приравниванием сложной натуры Байрона к “сверхчеловеческомуˮ [13, c. 747]. Нельзя не согласиться с А.А. Холиковым в том, что в мыслях Мережковского “причудливо сочетаются, с одной стороны, установка на интуитивно-эмоциональное познание действительности, мечты о новом идеализме, а с другой – укрепляющаяся религиозность, поиск божественного идеала (как в язычестве, так и в христианстве)ˮ [14, с. 75].
15 Очевидно, сопоставление байроновского Наполеона с образами Прометея, Каина, Люцифера – “всех отверженных, гонимых, восставших на Бога, вкусивших от Древа Познанияˮ продиктовано устремлениями этого “нового европейского Демонаˮ, желавшего, по Мережковскому, восстановить “нарушенное равновесие мираˮ, но более смелым и решительным путем, чем Робеспьер, Сен-Жюст, Руссо или Вольтер [8, с. 257].
16 Мережковский размышляет над причинами неконтролируемых эмоций Байрона, его постоянной жаждой бороться со всеми – “с матерью, женою, родиной, церковью, со всем человечеством, со всею природою, с Богом и дьяволомˮ [7, с.73]. “Безмолвное бешенствоˮ (silent rage) английского барда вызывало у писателя глубокое сочувствие, так как он хорошо понимал, что виной тому был не только его необузданный темперамент, но и печальная наследственность, а также физический недостаток, доставивший ему столько страданий [7, с. 77–79]. Между тем, Мережковский пишет и о том, что своим доброжелателям и поклонникам Байрон казался “споткнувшимся о звезду и охромевшим ангеломˮ [7, с. 79].
17 Так, зная о противоречивости поступков английского поэта и его порой непомерной гордыне, писатель различал в нем два вида “демонизмаˮ: “один – глубокий, внутренний; другой – внешний, поверхностныйˮ. В “плохиеˮ периоды о Байроне говорили как о демоне, но близкие люди, сестра Августа, Хобхауз и все те, кому он совершенно бескорыстно помогал, знали его совсем другим, искренним и ранимым [7, с. 76]. Вместе с тем, иногда, при анализе размышлений Мережковского, создается впечатление, что писатель сам себе противоречит, говоря о том, что «самодовольства, “дьявольской гордыни”, которую ему так охотно приписывают, у него нет вовсе» [7, с. 78]. В этом видится cубъективное восприятие писателем личности гениального поэта, пронизанное чувством преклонения перед его талантом. В то же время, словно оправдывая его перед читателем, Мережковский вновь и вновь отмечает сложность его натуры, добавляя, что и «простоты, скромности сознательной (“смиренный Байрон” – это звучит странно < …>)» в нем тоже нет [7, c. 78].
18 Мережковский видел в Байроне необыкновенную личность, “великого поэта, властелина словаˮ, но порой слишком требовательного к себе, к своим свершениям: “Лучше совсем не быть поэтом, чем быть только поэтомˮ [7, с. 89]. Перед смертью, по мысли Мережковского, Байрона волновал вопрос, «не была ли поэзия главной ошибкой всей жизни его, а настоящим призванием – что? “Политикаˮ? не политика в том плоском и грубом смысле, а в каком-то ином, глубочайшем, благороднейшем – если не для него самого, то для нас – уже религиозном». Мережковский был уверен в том, что Байрон наполнил свою поэзию “драгоценною тяжестью, налил кровьюˮ. Писатель видел в английском бунтаре революционера “до мозга костейˮ, называя его “Чайльд Гарольдаˮ и “Бронзовый векˮ призывами к революции и сравнивая незаконченного “Дон Жуанаˮ со смертью “на баррикадахˮ [7, с. 91–93]. По Мережковскому, изгнанные, проклятые, связанные, скованные герои Байрона – это не только сам поэт, но и “само человечество – древний Титанˮ [7, с. 102].
19 Мережковский заключает, что Байрон открыл в литературе нового героя, повлиявшего на целую плеяду авторов: Ибсена, Стендаля, Достоевского, Гончарова, Флобера, Ницше и др., – cделав вывод о том, что в “Корсареˮ, “Чайльд Гарольдеˮ, “Каинеˮ, “Манфредеˮ появляется новый человек, “новая героическая душаˮ. Во всех отважных героях Байрона есть что-то «“хищноеˮ и одновременно “царственноеˮ: они отвергнуты обществом, полны ненависти не только к себе, но и к окружающим » [4, с. 184–203], однако к их непреодолимым слабостям, так сказавшимся на их жизненных неудачах, можно отнести самолюбие и любовь к себе [8, с. 375].
20 Размышляя над глубинным смыслом очерков Мережковского, вошедших в книгу “Вечные спутникиˮ и так или иначе затрагивающих жизнь и творчество Байрона, нельзя не обратить внимания на его статью о Пушкине. Писатель уверен в том, что, несмотря на прочную связь пушкинского Онегина с байроновскими персонажами, со стороны Пушкина “это не подражание – это русская, в других литературах небывалая попытка развенчать демонического герояˮ [4, c. 255], и именно русскому поэту удалось справиться с байроновским разладом “светлою мудростью, непобедимым веселиемˮ [4, c. 242].
21 Согласно Мережковскому, Байрон увеличил силы Пушкина, но не как победитель, а как побежденный, и Пушкин смог первым доказать, что в недрах русского мировоззрения различимы “великие задатки будущего Возрождения – той духовной гармонии, которая для всех народов является самым редким плодом тысячелетних стремленийˮ [4, с.285].
22 В конце очерка “Байронˮ поэт сравнивается с блудным сыном, вернувшимся в дом отца. Героическая смерть английского Прометея позволила Мережковскому задуматься над тем, как можно изменить надпись на его надгробии, и заключить: «И на твоей могиле мы напишем не “молит покоя”, а “будет радость”» [7, c. 102].

Библиография

1. Пайман А. История русского символизма. М.: Республика, 1998. 415 с.

2. Лихачев Д.С. Я вспоминаю. М.: Прогресс, 1991. 256 с.

3. Полонский В.В. Мережковский “идет на Парижˮ: стратегии русского писателя по освоению французской литературной среды Прекрасной эпохи // Полонский В.В. GALLO-ROSSICA: Из истории русско-французских литературных связей конца XVIII – начала XX века. М.: ИМЛИ РАН, 2019. С.184–221.

4. Мережковский Д.С. Вечные спутники. Портреты из всемирной литературы. Изд. подгот. Е.А. Андрущенко. СПб: Наука, 2007. 902 с. (Литературные памятники / Рос. акад. наук).

5. Андрущенко Е.А. Д.С. Мережковский // Вопросы литературы. 2019. № 1. C. 260–270.

6. Мережковский Д.С. О причинах упадка и о новых течениях современной русской литературы. Статьи 1880–1890-х гг., не включенные в “Вечные спутникиˮ // Мережковский Д.С. Вечные спутники. Портреты из всемирной литературы. Изд. подгот. Е.А. Андрущенко. СПб: Наука, 2007. 902с. (Литературные памятники / Рос. акад. наук).

7. Мережковский Д.С. Байрон // Д.С. Мережковский. Было и будет: Дневник. Пг., 1915. C. 71–102. URL: https://rusneb.ru/catalog/000199_000009_004206949 (РГБ).

8. Мережковский Д.С. Толстой и Достоевский. Изд. подгот. Е.А. Андрущенко. СПб: Наука, 2000. 587 с. (Литературные памятники / Рос. акад. наук).

9. Андрущенко Е.А. Тайновидение Мережковского // Мережковский Д.С. Толстой и Достоевский. Изд. подгот. Е.А. Андрущенко. СПб: Наука, 2000. С. 481–528.

10. Терапиано Ю. Литературная жизнь русского Парижа за полвека (1924–1974): Эссе, воспоминания, статьи. Париж; Нью-Иорк, 1987. С. 30–31.

11. Андрущенко Е.А. Письмо в бутылке. Драма “Павел Iˮ и “Будет радостьˮ в творческом мире Д.С. Мережковского // Вопросы литературы. 2000. № 3. C. 211–235.

12. Королева С.Б. Байрон и русский Серебряный век (1900-е годы). Протестантский Каин как “своеˮ и “чужоеˮ // Вопросы литературы. 2019. № 1. C. 152–177.

13. Андрущенко Е.А. Спутники Мережковского // Мережковский Д.С. Вечные спутники. Портреты из всемирной литературы. Изд. подгот. Е.А. Андрущенко. СПб: Наука, 2007. С.703–757.

14. Холиков А.А. Д.С. Мережковский в истории русской литературы досоветского периода //Мир русского слова. 2011. № 1. С. 73–77.

Комментарии

Сообщения не найдены

Написать отзыв
Перевести